Стрелок (Борис Петров)

Ружье

- Здравствуйте!

- Здравствуйте...

Первое - с радостью узнавания, второе - настороженное.

- Смотрю - человек, кажется знакомый!.. А вы меня не узнаете?

- Что-то не припомню...

- Ну, конечно. У вас вон какая заметная внешность!

Облик у растерянного действительно был запоминающимся: мужчина видный, ладный и - рыжий. Огненный, страстно рыжий. Он все еще подозрительно и хмуро смотрел на случайного встречного. (Дело происходило на автовокзале, посреди толчеи пассажиров, у высокого щита с расписанием движения.) Тот, который первым узнал, улыбался открыто и радушно.

- Ну, помните, мы в электричке вместе ехали с тяги? Вы еще мне рассказывали про своего сынишку. Как хотели, чтобы он тоже стал охотником, водили весной на глухариный ток. А потом, кажется, поругались, а? - По лицу рыжего было видно, что он старался вспомнить, и что-то вроде ожило в его памяти... - А родом вы, кажется, из Пензы, правильно?

Настороженность во взгляде у второго несколько подтаяла, он неуверенно проговорил:

- Точно, я пензяк... Только это когда было-то.

- Да, порядочно, - с радостью поддержал первый, поняв последнюю фразу по-своему. - Лет, наверное, пять прошло. Ну, вспоминаете?

- Честно говоря, с трудом.

- И стал ваш отрок охотником или растет законченным технократом? Вы еще говорили, что каждый отец мечтает передать свой мир в наследство сыну. Я потому и запомнил нашу встречу.

- Славка-то? Отрок... Студент давно! На третьем курсе политеха.

- А я его и не видел. Мой тоже вырос - жених, на высоких каблуках... Чем все-таки кончились тогда ваши разногласия? Ездит сын в тайгу?

- Ездил... Один раз. Да лучше бы и... вообще.

Времени до отправления автобусов у собеседников было достаточно, они с трудом нашли место в уголке, разговорились... И вот какое продолжение давней истории поведал рыжий своему старому попутчику.

- Да, стал мой Славка таким парнем! На меня похож - и шевелюрой, и чертами лица. Только я уже сдаю, а он в самом расцвете - плечи, мускулы, рост. Ходит в секцию борьбы, разряд по снарядной гимнастике. Девчата заглядываются, а он бровью не поведет. На радиотехническом факультете. Нагрузки у них теперь, я смотрю, такие, что даже любимые схемы дома паять некогда, только иногда по воскресеньям. Машину водить я его давно научил, сдал на права... А с охотой совсем заглохло. Я уж, в общем, смирился - отболело и отпало. Нет в нем этой моей страсти, не судьба. В конце концов, и без тайги тысячи людей живут.

В нынешнем году я, как всегда, взял Отпуск к открытию осеннего сезона. Съездил разок, и разболелась что-то нога. Вот тут. - Рассказчик завернул полу пальто и погладил рукой наружную сторону тазобедренного сустава. - Сам не пойму с чего... Метров сто-двести пройдешь, и вроде тебе в шарнир песку подсыпали. Постоишь, отдохнешь - снова двести метров шагай. Короче, какая тут охота? Решил недельку просидеть дома, грел этот сустав по-всякому, зельями растирал... И как раз возвращается наш Славец из студенческого стройотряда. Целое лето не был дома, загорел, раздался, все рубашки от пота и солнца выцвели. А сам веселый. И вдруг заявляет: не махнуть ли нам, папаня, на охоту? Дескать, дают им до начала занятий недельку отдохнуть.

Я от неожиданности даже вроде притих. Сколько лет он не заикался и я виду не подавал... Говорю, отсохло, как зуб - выдернул и забыл, как болело. А тут он сам! Я и засуетился. А вдруг, думаю про себя, вдруг все-таки моя кровь в нем пробудилась? Особенно нюни не распускаю, и все-таки... Что нога болит, не намекнул. Только решил поехать не в тайгу, а на уток. У нас в южных районах есть большие камышовые озера в степи под горами, утка на пролете собирается. Правда, в те края далеко ехать - километров за триста. Ладно, думаю, раз такое дело - вытерпит наш старенький кабриолет, нечего жалеть. Лишь добраться, а там накачаем лодку и будем шмыгать по камышам, зорьки на перелетах караулить. Я и сам давно мечтал, только больно далеко, а ради Славки ничего не пожалею! Поедем в ночь, за рулем попеременке - как раз к рассвету на месте. Пусть парень постреляет - глядишь, в самом деле пробудится охота. Вот ведь, радуюсь, хоть и махнул Рукой, а душа-то надеялась, теплилось: то-то не сдал его охотничий билет и потихоньку от всех платил взносы, вот оно и пригодилось!

Дорога дальняя, ночная. Когда он ехал за рулем, я, чтоб не задремал, все рассказывал о своей молодости, каким был горячим охотником в его годы. Тоже стрелял утей с лодочки. (Не скрою, была тут у меня и цель тайная - разжечь у него интерес.) У нас на родине была речка-невеличка, кривулястая, вся в зарослях елошника. Так в наших местах называют ольху, а из-за нее и саму речку - Елховка. С берега до воды почти нигде не продерешься. Зато и утки водились, главным образом чирки. А резиновых лодок в продаже еще не было. И вот мы с отцом додумались: приклеили дно к большому автомобильному баллону. На берегу накачаешь, натолкаешь на дно сена, усаживаешься, как в гнезде, между колен ружье - и поплыл. Течение в Елховке еле заметное, на плеске ветерком подгоняет, а против ветра плыть не думай... Смотришь, впереди, шагах в пятнадцати, парочка выбирается из-под нависших кустов, торопятся на чистое - вот-вот сорвутся с воды. Бросаю весла - мы их специально привязывали, чтоб не уплыли, - хватаю ружье. И вот ведь рядом утки, а до чего трудно было попадать!

Баллон этот чертов имел подлый обычай кружиться от каждого легкого движения, как граммофонная пластинка. Вскинул ружье, и от этого толчка начинаешь разворачиваться. И ведь обязательно: утки пошли над водой вправо, а тебя отворачивает от них влево. До того тянешься стволами, аж перекрутит в пояснице, словно проволоку! А на мушку не поймать. Бах! Бах! Улетели... Весь изнервничаешься от такой стрельбы, себя проклинаешь, чирков, баллон этот зловредный...

Между прочим, ночью по дороге лопнула у нашего "Москвича" тормозная трубка. Одному бы досталось повозиться. Но Славка только улыбается: "Эт мы, хозяин, мигом! Не извольте беспокоиться". Сам залез под машину с удовольствием, мне прикоснуться не дал, только инструмент ему подсовывал. Осмотрел, определил, трубку заглушил, долил жидкости, прокачал - покатили! В этом деле он теперь соображает не меньше меня.

В общем, доехали. Даже рановато, еще стояла ночь. Я хоть и давно не был, дорогу не забыл, подрулил к зароду сена, рядом чернеют камыши. Разожгли примус. Я в те степные места обязательно беру бензиновый примус. Прихлебываем горячий чай, чтобы сон разогнать, посматриваю на небо. Пока почаевничали, переоделись, собрали ружья, то да се - над самым горизонтом, где недавно была темень, появился розовато-сизый налет, вроде окалины на остывающем металле. Значит, пора идти. Пошарился фонариком по камышам, нашел тропу внутрь, к плесам, выбрели по колена в иле на чистое. Я говорю, днем осмотримся, а пока придется сидеть вдвоем в лодке, лицами друг к другу. Ты стреляй в секторе за моим правым плечом, а я - за твоим; тут уж кому больше повезет... А сам все думаю, эх, досталось бы ему стрельнуть! А то снова впустую съездит - разочаруется, потухнет огонек... И сели, разумеется, чтобы ему был больше обзор на открытом. А мне досталась стена тростника. Поверху зыркаешь и стрелять, если вылетит прямо на штык, труднее не придумать. В общем, сидим.

Сперва слышали раза два в темноте: свись-свись-свись - легонько, торопливо просвистят над тобой крылья, покрутишь головой - ничего не видно. А тем временем на восточной стороне заметно алело над темным обрезом земли, будто там ветерком раздувало угли под слоем серой золы. Вдруг мой Славка поднимает ружье (я весь напрягся в ожидании). Три тихие черные тени прошелестели вдоль плеса в темном небе. Ббу, ббуу!.. Промахнулся мой охотничек. И не успел я ему ничего сказать, как над стеной тростника, из-за уреза возникает еще одна черная птица, и я бью в упор навскидку! Утка упала чуть не в лодку - как сварилась. Шлепнула на воду, брызги до нас долетели! И покачивается, белея брюшком...

- Вот как надо стрелять, друг ситный! Красиво, правда? Не расстраивайся: давно ты ружье не держал, маленько вспомнишь и...

Если честно, особенного навыка у него никогда не было. Мальчишкой я его учил. Сперва, помню, бросил на течение консервную банку и показал, раздвинув руки, какое примерно взять упреждение. Он, между прочим, точно выполнил! Потом на песчаной косе бросал эту банку вверх, и он попал, кажется, с третьего раза. Ржавую жестянку так и подбросило в воздухе невидимым ударом, и мы оба ужасно радовались. Теперь я больше всего боялся: начнет промахивать, расстроится, разочаруется...

Знаешь, говорю, стрельба - не только дело навыка, зависит от многого: и от характера, и от удачи, даже от настроения. Я раз, помню, плыву на своем баллоне по Елховке и вижу из-за поворота - впереди на чистом бочажке дремлет артелька крякшей, отдыхают в затишке. Ружье сжимаю, не шелохнусь. Ветерком подгоняет мой баллон, мелкие волночки серебристо плещут в тугую резину. Вот еще немного подплыть, вот бы еще чуть-чуть... И тут из-под самого борта, из кустов, столбом взрывается в чаще удалой чир! Я его почти проплыл, проспал он меня да как спохватился! Мне показалось, будто рядом рванул снаряд. Руки сами вскидывают ружье - бах, бах! Ни чира, ни крякшей. Эх, и ругал я себя! На этом круглом баллоне только настоящий цирковой эквилибрист мог отличиться. А главное, выдержка меня подводила. Такой был горячий охотник - не могу научиться спокойно стрелять, и все тут! Отец, бывало, ругается: "Чего ты горячку тачаешь! Выцель спокойно - дробь догонит..." А ты, Славец, столько лет не охотился, чему же удивляться. Я, отвечает, и не расстраиваюсь, ясное дело - детренированность. Вот днем поупражняюсь, вспомню движения, соберусь психологически.

Тем временем на востоке разыгралось вовсю, вот-вот покажется солнце. Кончается утренний перелет. И тут вижу в глазах у Славки загорелся какой-то интерес, что-то там происходит за моей спиной. Смотрю, он весь преобразился, подобрался. В чем дело? Славка только бровями показывает за мою спину, тянется всем лицом, подмигивает: тихо, дескать. Я сжался, не шелохнусь... В общем, выплыла из рогозника лысуха и гуляет на чистинке все ближе к нам. Когда он наконец вскинул ружье, она как суматошная курица из-под колеса, хлобыща крыльями, бросилась наутек. Но тут мой молодец не сплоховал. Первая кипящая дорожка дроби пересекла путь черной куре, вторая накрыла.

- Молодец!

Стрелок

Он только руками развел: я же, дескать, говорил! А сам рад как мальчишка. И я пуще того. Удивительно было, как он ее спокойно подпустил - вот выдержка у человека! Я бы ни за что не утерпел. Но главное - есть у Славки добыча! На душе отлегло. Как вспомню огонек в его глазах, так и опахнет теплом: пробудился, значит, в нем этот мой азарт! Вот какая счастливая досталась нам первая зорька. И какой же золотой выдался день! Настоящее степное бабье лето. Огромное синее-пресинее небо, солнце в нем сияет, и только прозрачный воздух холодит. А вокруг сплошь желтое, словно весь мир сделан из яровой соломы: камыши желтые, степь вокруг желтая, даже Славкино обличье перед глазами - сами понимаете, в меня он. Вокруг в синем воздухе летят серебристые паутины и искрятся в лучах; верхушки камышей опутаны белым, словно проводами. Не день, а сине-золотой подарок. И пахнет сухим соломенным духом увядших камышей. Хорошо...

Я еще дома задумал (раз ходить не могу): днем поплавать в лодочке по камышам - по плесам, переузинам и протокам. Зайти по берегу километра два (там у воды стояла кошара) и вернуться к стану плавом. Сам, понятно, в корме на веслах, а Славка с ружьем впереди. Я еле шевелю "плавниками", без плеска, без шороха...

Ах, как красиво - свечой, с громким лопотом поднимается из зарослей ситника тяжеловесный крякаш. Я даже испугался: вдруг Славка промахнет?! А если собьет - о, такие мгновенья навсегда западают в охотничью душу... (Эта мысль мелькнула за один миг пока сын поднимал стволы. Даже показалось, что он слишком медленно все делает.) Ну!.. Трресь! Крякаш перевертывается в воздухе через голову и грузным комом плюхается в синь воды. До чего же красивый выстрел! Я восхищен. Вот уж везет, так везет человеку - и навыка настоящего не было в стрельбе, а такой картинный выстрел. Давно я ждал этого счастливого дня...

- Ну, Славец, сегодня твой день. Поздравляю!

- Дак чего тут, - с показным равнодушием отвечает он, переламывая "ижевку" и отбрасывая дымящуюся гильзу. - Опять же, у кого учимся! Я как раз вспомнил твои наставления: не горячись, дробь догонит. На чистом месте, по самой примитивной траектории.

- Да-а, талантливый ученик, - говорю я, стараясь за шутейным тоном скрыть переполнявшую меня гордость.

Осторожно подгребаю к селезню. Он лежит посреди синего окна, как на блюдце, и слегка перебирает в воздухе красными лапами. Верьте не верьте, для всякого охотника такая картина - радость. Но это все мелочь по сравнению с внутренним ликованием, которое распирало меня. Даже перед собой неловко было, что так разошелся.

Мы пристали к колышущейся и журчащей пузырями сплавине и поменялись местами: теперь я сижу впереди, держа ружье наготове. Вскоре плотный кургузый нырок вырывается из-за куртины тростника и, не сворачивая, пролетает над нашими головами, хоть стволами его бей! Надо было, конечно, отпустить и ударить в угон, но я и сообразить не успел - тукнул встречь в пяти метрах. Разве попадешь - дробь идет пулей! И вот уж скрывается мой нырок под метелками тростника. Но тут: тресь! тресь! - и утка, слабо трепеща крылышками, по отлогой линии падает на отлет.

- Готово! - смеется Славка. - Это я, что ли, еще и за тебя должен отдуваться?

- М-да, слушай, поторопился... Надо было отпустить. Но и ты хорош! Зачем стрелять на отлете - теперь не найдешь. Ты хоть место запомнил, куда упала?

- Где-то там, - беззаботно машет он рукой.

- Здорово живем - где-то! - я стараюсь сделать вид, будто сержусь всерьез. Больше, конечно, чтобы скрыть досаду от собственного промаха. - Где-то! Камышей море - чуть глаз отведешь от самой точки, и пиши пропало, не найти. Забыл, что ли? Я тебя тоже учил: глаз не спускай с той травинки, где упала! Отведешь взгляд патрон перезарядить, и все: потерял засечку, сто метелок тростниковых кажутся вокруг одинаковыми. Я когда-то даже придумал правило: лучше найти одну утку, чем потерять две!

- Ну, самой той травины я, естественно, не помню, - улыбается Славка, - их тут слишком много.

Искали мы нырка битый час. Беда, что в самую стену тростника на мягкой лодке никак не втиснуться. Попробовали с одной стороны - нет хода, заехали с другой - тоже уперлись. Того гляди, проткнешь сухим стеблем тонкий борт, а вода ледяная... я так старался, что, ухватившись за пучок стеблей, распорол жестким листом ладонь, словно зазубренным лезвием. Кое-как замотали платком, пришлось поиски бросить.

Эпизод с потерянным нырком несколько приглушил солнечную радость счастливого дня. Всегда переживаю, если не поднимешь сбитую птицу, неуютно на душе: загубил - и напрасно. Как ни горячусь на охоте, но давно не стреляю над камышами, особенно в сумерках, если явно не найти. Выработалось за годы такое правило. Не потому, что установлены нормы или кто увидит и упрекнет, - самому перед собой погано. Славке я, понятно, выговаривал полегче, но все же внушал (уже на стане, когда варили похлебку), что переживаю и что надо стараться... и вообще. Не могу, Дескать, привыкнуть, и не надо к такому привыкать. К стрельбе у тебя, видать, талант, даже удивительно. Только это полдела - надо и соображать, раз в твоей власти огнестрельная сила. Видишь, что падет в траву, лучше пропусти.

- Дак ведь хочется пострелять, - лениво отзывается он. Пока пыхтел котелок, Славка забрался в машину, раскрыл настежь обе дверки, вытянулся на сиденье, длинные ноги в носках свисают снаружи. - Разок за столько лет воспользовался своими охотничьими правами, и уже оговаривают.

Вот же остряк. Я еще подумал: а учить, говорят, надо, пока поперек лавки ложится... Славка вон уже и вдоль не помещается. Голос доносится из машины глухой, полусонный. Одурел, наверное, от духоты, лежа вниз лицом.

- Пострелять, - пробормотал я, достав из котелка картошину. Подул в ложку, надкусил - сварилась. - Пострелять - это конечно. Для того и ехали за триста верст. Но ведь не только ради этого. Глянь, какая вокруг осень. А ты в вонючую машину забрался.

- Я уже видел.

- Видел, видел! Такие деньки нам матушка-природа лишь в награду отпускает, на счет, а ты... - Я старался делать вид, что все сержусь на него за нырка. Хотя радость, что у сына проснулась охотничья страсть, побеждала, заглушала недовольство. - Ладно, вылазь обедать. И запомни, что я тебе говорю.

На вечернюю зорю мы разошлись в разные углы. Все-таки вдвоем в нашей резинке сидеть тесно, да еще проклятая нога ноет. Я отправил Славку по берегу засветло поискать другой заход внутрь камышей, а сам поплыл на лодке. К вечеру понаехали на мотоциклах охотники из окрестных сел, народу заметно прибавилось. Я сидел и слушал выстрелы. Слева от меня кто-то деловито постукивал: тук-тук, тук-тук. Чуть в стороне от него будто курильщик кашлял: кахх, кахх. Вдалеке, на той стороне, под горой, кто-то бухал старинным черным порохом, и эхо отдавалось обвалом: ух-хаа! ух-хаа!.. У каждого свой характер. А слева один стрелец раза три начинал торопливо садить очередью из автоматического МЦ: та-та-та-та! Интересно, как он потом птиц собирает?

Я все пытался определить звук Славкиных выстрелов: удачно ли выбрал место? Да разве угадаешь. У меня дичь летала неплохо, только забинтованная рука мешала стрелять. На стан я вернулся раньше, чтобы не плутать в темноте по лабиринту заливов и проток. Слышу, шаркает по траве и мой Славец. Уже совсем ночь, роса пала и звездочки заискрились. Вышел к огню из темноты, ружье наискось на груди, и что-то прячет за спиной. Остановился и вопросительно кивает головой:

- Сколько у тебя?

- Принес сколько? - переспросил я. - А!.. По-стариковски - одну широконоску.

- Ага, значит, я не отстал. Только не знаю, какая это порода. - Он с довольным видом извлек из-за спины острохвоста, которого держал за длинную тонкую шею. - Вообще-то я еще двух сбил, но не нашел.

- Слава, ну зачем же! - тихо сказал я. - Говорили-говорили...

- Разве я нарочно? Полез, а там глубоко. Зато какие красивые выстрелы! Ты сам все время повторяешь: как красиво.

- Но я совсем другое имею в виду, - возразил я, чувствуя, однако, внутреннюю неуверенность. Не так просто мне было ему возражать - сам днем гордился удачными выстрелами... - Красиво, друг мой, это ведь не только результат. Сбить и не подобрать - какая же красота!

- А вдруг бы ты больше меня настрелял? - Красноватые блики костра играли на его веселом лице.

- Только этого еще не хватало. Терпеть не могу соревнования в стрельбе!

Он недоуменно пожал плечами: а чего тут такого? Снял ружье и пошел к машине.

Это у него, между прочим, давнее стремление и предмет великой гордости - догнать меня. Сравняться и тем более обогнать - в росте, силе, в любом умении, в размере обуви. Вдруг надевает мою куртку, а она ему в плечах стала в пору - рад невероятно. В общем-то, законное чувство: растет человек, мужает. Я и сам бываю доволен, хотя виду не подаю. И вдруг на охоте это естественное мальчишеское стремление приобрело неожиданно неприятный оборот. Я действительно не люблю, когда начинается состязание на охоте. Лично мне стремление обязательно обстрелять, перестрелять напарника кажется неуместным, даже недостойным, порочащим охотника. (Возможно, кто-то со мной и не согласится...) И тем более неприятно было открыть такое качество в сыне! Так все удачно складывалось: и день чудо, и со Славкой на охоте, и вроде завелся он наконец всерьез. И... что-то неуловимое в самой глубине царапало душу. Как иной раз иголочка от шиповника - ее и не разглядеть, а нет-нет да и напомнит о себе. Вот ведь как человек устроен - никогда не бывает полностью счастливым. Все прекрасно, только... все равно чуть-чуть царапает.

После ужина мы лежали на сене возле костерка и молча смотрели в огонь. Заметно похолодало - к утру вполне мог лечь иней. Костерок жгли экономно: вокруг росли, только реденькие болотные березки да курчавились по кочкам корявые кустики ольхи с мелкой серой листвой. Это, между прочим, совсем не та ольха, что росла у нас на Елховке. Не черная, которая растет стройными темнокорыми деревцами и к зиме покрывается сухими круглыми шишечками, и не клейкая (она весной первой выпускает пыльцу из оживших гибких сережек). Сибирская болотная ольха скорее напоминает тальник. И цветет весной как ива, только семена созревают поздней осенью; глядишь, в начале октября, после хороших заморозков, все деревья уже осыпались, а ольха по ручьям и болотинам вдруг разукрасится белым ватным пухом созревших семян. А древесина у нее розовая и до того вязкая, неломучая, что всю измочалишь, искрутишь, ладони грубой корой нажжешь, да так и бросишь в костер корявым узлом. Что поделаешь, других дров в округе нет. И эти собираешь по веточке и носишь, как воробей на гнездо. Потому-то и огонь поддерживаем бережливо. Степь она и есть степь.

- Что-то я тебя сегодня не понял, - вдруг проговорил сын. - Всегда твердил, что охотишься не ради добычи. Я ведь все помню: и что маленький бекас бывает дороже большой утки, потому что его добыть труднее; и что не в весе дело, потому что мы не для мяса... Но тогда почему ты нападаешь на меня из-за этих потерянных уток? По логике-то важен чисто спортивный интерес: трудный выстрел, мастерство, а?

Охотник

Он, не отрывая взора от костра, сунул в пламя веточку и, достав дрожащий на конце синеватый огонек, внимательно наблюдал, как тот мерцает и гаснет, оставляя струйку едкого дыма. Его вопрос помог мне привести в порядок собственные мысли, которые уже смутно крутились в голове. Но четко ответить я все же не мог.

- По логике... По логике вроде так и выходит. Только вот утки... Они, понимаешь, не просто аргументы, а живые птицы. - Я говорил тихо и медленно, подыскивал доводы для самого себя. - Конечно, человек пользуется в природе правом распоряжаться жизнью других существ, но... Должен же быть какой-то смысл! Живые существа, понимаешь, а не мишени.

- Я и говорю, - не отрываясь от мерцающего огонька на конце веточки, отозвался сын. - Спортивный интерес.

- Ну, дорогой, этого, по-моему, маловато. Мне вообще такой термин не по душе. Так и представляется какой-нибудь барон с усиками-колечками и в шляпе с пером... Егермейстер. Или английский лорд в клетчатых штанах. У англичан фирма БСА выпускала самые дорогие ружья - строгие по внешнему виду, пара в комплекте. И притом без антабок - погон к таким ружьям вообще не предусматривался. Не будет же сэр спортсмен сам носить ружье! Следом идет слуга и подает его перед выстрелом, когда пойнтер сделает стойку по куропатке, уже заряженным.

Славка улыбнулся сам себе.

- Ну, это конечно. Только вы, папенька, по своей обычной привычке все-все усугубляете и доводите до абсурда. А в принципе охотничий спорт...

- Спорт, спорт. Не русское это, понимаешь! Не нашенское. У русского любителя совсем другой характер. Вот дед Мазай или тургеневский Ермолай - мужики с чудинкой - это наши охотнички. Раньше говорили: пришел в чужую деревню - где переночевать? А иди вдоль улицы и смотри самый запущенный двор, - значит, охотник живет, всегда пустит на ночлег. У нас охота испокон веков была страстью души, пуще неволи, понимаешь? Некрасов с егерем не охотился - с егерем баре ездили, а у Некрасова был друг-напарник из мужиков. Он ему, между прочим, стихотворение "Коробейники" посвятил. Это - спорт? "Опять я в деревне. Хожу на охоту, пишу мои вирши - живется легко..." Спорт? Живется легко - состояние духа, приволье.

- Это я все слыхал: и Фет, и Лев Толстой. - Он глянул на меня ? поверх костра.

- И "Охотники на привале" Перова...

- Но ведь понятие "спортивная охота" существует, - спокойно повторил Славка.

- Существует... Мало ли! Вот еще есть понятие "обилечивание пассажиров". И ведь кто-то придумал, и будет с пеной у рта доказывать, что эта чушь собачья нужна в обиходе.

- Вы, папенька, не расходитесь. - Блики огня прыгали на его лице, и глубокие неровные тени делали его похожим на маску, искажая пропорции то в одну сторону, то в другую. - Когда оппонент начинает выходить из себя, считай, что победа в дискуссии близка.

- Не расходитесь... Я сразу сказал, что это мое личное отношение. В России охота всегда делилась на промысел и любительскую. Чувствуешь? Любитель - то есть природу люблю, всякую живность люблю, знаю повадки и хитрости дичи, собственными ножками дойду, подниму и - самое последнее! - выстрелю. А если все, что до выстрела, мне неинтересно и важна лишь добыча, то говорили: шкурятник. Тем более если меня привезли, по ставили, выгнали на меня оленя и ружье в руки подали: извольте, сэр. Я англичан и немцев не ругаю: у них так веками сложилось, и пусть у них будет спорт, свои национальные условия и обычаи. А нашим охотникам и костерок вот этот душу греет, и звезды с неба подмигивают. Русские любители всегда были художниками в душе, охотниками за чудом, а не за трофеем.

- Что-то мудрено у тебя, папаня, получается. Слова все это. А чем тебе все-таки не нравится спорт?

Господи, неужели он ничегошеньки не понимает?! Мне стало не по себе. Смотрит прозрачными глазами, сдержанно улыбается...

- Ну, хорошо. Скажем так: спорт - это значит результат. Согласен? Кто больше, выше, быстрее всех.

- Очки, голы, секунды...

- Вот именно. Спорт - значит соревнование, в котором показатели должны быть как-то измерены. А теперь представь: сюда, в эти камыши, выпустили вас, таких спортсменов-снайперов пяток-десяток, чтобы наперегонки: кто больше настреляет. А? Представляешь? Страшно.

- Это ты серьезно? - с прохладной обидой спросил он. Оскорбился, что ли?

- Нет, дядя шутит... Давай лучше спать. Мы еще на эту тему потолкуем.

Славка снова забрался в любимую машину, разложил сиденья и растянулся по диагонали из угла в угол.

- Смотри, приборы во сне пятками не подави! - буркнул я, а сам лег у зарода на сено, укрывшись до подбородка.

Костерок вскоре погас. Над головой ширь звездного неба в полном блеске сентябрьской ночи. Прямо надо мной Млечный путь пересекает сферу справа налево, и в нем распластан огромный крест созвездия Лебедь. Звездам числа нет, бездне - дна... Звезды всегда навевают на меня какие-то пространные парящие мысли о вечности, о мелочности нашей суеты. И в то же время что-то поскребывало и поскребывало внутри остреньким коготком, как ночная мышка. Звезды - и мышка... Какая ж это, впрочем, суета - единственный сын, кровь от крови. Нет никого более дорогого на земле под этими вечными звездами. Самый близкий, родной и... все-таки чужой, да-да. Хотя, пожалуй, не чужой, а отчужденный. Как будто за стеклом. Как было в детской сказке: мальчику попал в сердце кусочек ледяного зеркала или что там?.. Или в глаз, а не в сердце?.. И он стал видеть мир вокруг ледяными глазами. Как же я прозевал, как допустил, что этот осколок незаметно уколол его?.. Спать не хотелось, но я закрыл глаза.

А когда проснулся, Млечный путь уже развернулся надо мной поперек, и Лебедь, распластавшись, летел не справа налево, а на меня, скрываясь за головой. Вставать было еще рано. Я пригрелся и лежал, наблюдая, как звездная россыпь начала редеть и слабеть в серой мути осеннего рассвета. Вот заалел на востоке подол неба, и тут низко над окаемкой горизонта зажглась малиновая звездочка. Она стала подниматься все выше так поспешно, будто проспала свой срок и боялась опоздать. Цвет зари светлел и вот уже стал багровым. Но звездочка светилась еще ярче - превратилась в ярко-красную. Пора и мне подниматься. Я встал, разжег костер и согрел чай.

- Э-гей, пан спортсмен! Пора на зорю.

Мы, как и днем, прошли по берегу до кошары. На темном лугу было очень свежо, отава, обсыпанная сухим инеем, громко шуршала под сапогами. Выехав на плесо, мы на этот раз уселись друг к другу спинами, упершись согнутыми ногами в туго надутые борта. Тоже тесно и неловко, но хоть можно было стрелять не над головой друг у друга. Да и теплее так на стылом осеннем рассвете. Правда, теперь я не видел его глаз, а все наблюдал утреннюю звездочку.

Заря уже разгорелась до кумачового пламени, а та поздняя звездочка стала розовой, сияла все ярче. Камыши жили полной утренней жизнью: где-то утробно ыыкала цапля, пролетел одинокий невидимый бекас - вжик, вжик! Укрытые густыми зарослями, щелочили клювом воду утки, полоскались лысухи. Вот одна, отчаянно решившись, с разбегу поднялась на крыло и ровно, как по ниточке, суетли