Из дневника охоты (Михаил Пришвин)

Мы выбрали дневниковые записи Михаила Михайловича Пришвина, которые он вел в 1927-1928 годах во время длительной охоты. По признанию писателя, он впервые в жизни получил тогда возможность отвлечься от своей писательской профессии и в течение двух месяцев остаться наедине с "вольным делом" натаски собаки. Надо иметь в виду, что как раз в эти годы М. Пришвин усиленно работал над автобиографическим романом "Кащеева цепь". Впоследствии, перечитав дневники, Михаил Михайлович собирался сделать из них книгу, назвав ее "Натаска Ромки". Но жизнь перебила это намерение, и оно было забыто. Мы предлагаем читателю отрывки из этого дневника.

Охотник

20 марта. Помню, когда я в юности был просто диким охотником и не признавал никаких правил, у меня был своеобразный нравственный кодекс против правил, выработанных для охраны дичи. Меня возмущало, что правила вырабатываются для охраны животных, предназначенных для убийств.

Мне представлялось, что убивать можно только в том случае, если это делается бессознательно и для защиты своей жизни от голода или нападения. Но если сознательно воспитывать дичь для удовольствия ее убийства, то это безнравственно, и потому, отдаваясь инстинкту охоты, я ненавидел и не признавал правила: "Без правил можно, по правилам - нельзя". Бывает, думаешь, когда приходится стрелять в запрещенную тетеревиную матку: "Ведь запрещается стрелять в матку, чтобы потом в новом году застрелить ее детей. Какая мерзость! Так лучше же я сейчас убью ее".

...Впоследствии выработалась у меня через охоту специальная способность воспринимать природу и описывать свои впечатления: для меня, как и для ученого-зоолога, охота стала, главным образом, в помощь работе, и я уже отношусь к правилам охоты признавая их с точки зрения разума, но не сердца, как прежде.

Однако теперь, когда я увидел в зоопарке, что волки, встречая людей, виляют хвостами, сердце мое сжалось и я вернулся к передумке об охоте со стороны сердца.

25 марта. Вечер сегодня, вот вечер-то! Я вошел в лес - вот тишина! Только под валенками очень сильно хрустит вечерняя намерзь. Белый, такой белый снег. Так чисто, и пахнет март морозом и солнцем. Светит заря. В это время деревья, выступая узорами своих тончайших ветвей на небе, своими стволами, то слишком белыми, то слишком темными, деревья-то больше всего и обещают весну.

5 апреля. Игра с Ромкой. Я встаю из-за стола, подхожу к окну и стучу по стеклу пальцами. Ромка во дворе. Он узнает по стуку, что это я, в несколько скачков взлетает на всю высоту штабеля бревен против моего окна: он хорошо знает, что только с этой высоты можно ему видеть мое лицо в окне.

Вот он вглядывается несколько мгновений, насторожив уши, потом узнает, и уши опускаются, голова становится гладкой, хвост вильнул несколько раз и остановился: Ромка ждет от меня какого-нибудь действия. Я молчу и не двигаюсь.

Ему это невтерпеж, он вызывает меня: гам! И, насторожив уши, ждет ответа. И как только я в ответ на его "гам" кричу свое "гам", стремглав бросается со всей высоты штабеля, мгновенно исчезая из поля моего зрения.

Но я знаю, что он делает: он бросается к стене под моим окном, там он становится на задние лапы - и такой дурень! - пробует передними лапами дотянуться на всю высоту, до окна, а стена выше его прыжка раз в десять.

Его останавливает, однако, не высота: будь лицо мое видимо, он не посмотрел бы на высоту, он во что бы то ни стало попробовал бы допрыгнуть до моего носа. Его останавливает от прыжка только то, что лицо мое снизу не видно, исчезла самая цель действия, найденная им с высокого штабеля бревен.

А если исчезло лицо, надо его скорей, скорей увидеть, проверить, все ли я еще стою у окна, не исчез ли я!

И он снова в три прыжка взлетает на высоту, всматривается, узнает, опускает уши, опять вызывает меня: гам! Я кричу ему свое "гам", и он опять бросается вниз и исчезает, теряет меня и снова появляется на бревнах...

И это можно повторять с ним сколько угодно. Я этим пользуюсь, чтобы нагулять его на маленьком дворике в самое короткое время.

Утренник и прочный наст, открытое небо и горячее солнце. Иду по шпалам, гляжу на желтый песок и слышу над снежными полями песню жаворонка - первого ангела жизни.

14 апреля. Продолжаются яркие дни с ночными заморозками. В малых речках вода идет везде поверх льда. Напирает везде на дороги и размывает. Трещат рябинники, кое-где изредка посвистывают певчие дрозды.

Теперь бы только один дождь - и сразу бы явились вальдшнепы. В этом особенность весны: птицы летят по морозцу, а не с водой; день птичьего дождя отсрочился. Наст лежит на поле и среди дня.

Остановишься, сядешь на пень отдохнуть, возле где-то поет зяблик, свистит в глубине леса желна, далеко бормочет тетерев. Но если пойдешь по дороге на час, на другой, то кажется - весь лес густо звенит птицами, потому что голоса по пути в себе собираются и вырастают в себе же частые березы с раскинутыми по голубому небу нераскрытыми почками в сплетениях тончайших ветвей.

Скоро все кончится в природе: березы оденутся, ручьи потекут, птицы сядут на гнезда. Но собранная певучая роща светлых дней в себе остается навсегда.

11 мая. Все небо ровно серое, тихо, тепло, мелкий дождь. Второе, всего только второе такое водоносное утро за весну.

В общем, весна вышла на редкость затяжная и нехорошая. Но я не обижаюсь, плохая погода зависит от себя: делай что-нибудь в природе - и удивишься, когда будут говорить кругом о плохой погоде.

Вот и сейчас охотники на вальдшнепов, любители по сухой тропинке подойти к живописной заре и осрамить ее своим выстрелом, - все эти охотники жалуются на плохую весну. А глухариные охотники (одному пришлось семь верст идти до глухариных мест) говорят, что весна была очень хорошая и давно не было такой удачи с глухарями.

Я тоже не обижаюсь. Меня даже страшат следующие роскошные дни весны: я теряюсь. А теперь несколько хороших дней дали мне всю весну.

29 мая. Ходил в лесу с Ромкой. Налило воды везде больше, чем от вешнего снега. Везде цветут желтые цветы бубенчиками.

Я до такой степени приблизился посредством охоты к жизни природы, что меня удивляет, зачем это писатели, не будучи даже поверхностно знакомы с жизнью природы, считают своей обязанностью описывать погоду, леса, реки, моря.

1 июня. Яркое июньское солнце. Я работаю спокойно: теперь не боюсь больше что-нибудь пропустить, там сотворилось - теперь я творю.

...Урок на болоте Ромке: приучаю ложиться на ходу.

25 июня. В лесу бушует слепень. Кента^*, вся облепленная слепнями, то катаясь от них по траве, то хлопая их ртом, то подпрыгивая, все-таки довела меня до выводка в лесу около Черниговского скита^**. Тетеревята немного больше воробья, матка безумствовала.

^* (Домашнее имя Кэт, матери Ромки.)

^** (Возле Загорска, где жил М. М. Пришвин.)

Молодой собаке это даже и показывать вредно.

1 июля. Ставлю вопрос: совсем выкинуть из головы "Кащееву цепь" до конца охоты или понемногу заниматься и романом и Ромкой. Думаю не оставлять романа и в особую тетрадку накоплять материалы. Основная же работа - "Натаска Ромки".

При натаске собак необходима живая связь с ней дрессировщика, которая дается любовью к делу и опытом... Натаска собаки иному любителю интересней охоты. В таком случае нужна книга для чтения, которая, воздействуя на воображение, увлекла бы новичка и тем помогла переносить довольно тяжелый труд этого дела.

Меня беспокоит, что Ромка, когда его приглашают на привязь, рычит и потом, положив свою огромную голову между передними лапами, смотрит страшными глазами с красными белками, вроде чумного.

2 июля. Рычанье Ромки происходит от особенностей характера матери: если ей дать кусок хлеба, который она не может проглотить сразу и потому ляжет с ним на место, то непременно рычит. И это так занятно: ведь только что моя рука ей дала этот кусок, и перед этим она умоляюще столько времени сидела, и вот она уже собственница. Я не боюсь этого ворчания, очень люблю схватиться пальцами за кусок, будто отнимаю, и так немного дразнить ее. Другая особенность Кэт, что она не дает себя бить, не только бить, но даже если сказать ей грубое слово, она начинает кричать и делает такой вид, будто вот-вот бросится и разорвет. Это унаследовал Ромка - богатырь, - но мы не знали.

Когда я однажды подошел к нему, чтобы повязать ошейник, он зарычал на меня, как дикий зверь барс, готовый растерзать меня. Я не заметил тогда, что возле него была кость, которую он охранял. Я схватил лопату - больше ничего не было возле - и дал ему здорово, чтобы он в другой раз не смел так. Потом подошел к нему и привязал, хотя он все время ворчал, и потом глаза его были кровавые, страшные, как у чумных собак.

После водворения его на место я рассмотрел кость, из-за которой он ворчал, вспомнил мать и понял, что напрасно я бил его и едва ли можно отучить его от наследственной привычки. Я решил брать его лаской и на другой день, лаская, уговаривая, подошел к нему с ошейником. Как только он увидел ошейник, он опять зарычал. Я долго его уговаривал, кое-как привязал с риском, что искусает: он лежал, голова между лапами, и смотрел на меня опять страшными глазами. Теперь уже кости не было, и рефлекс злобы был прямой от ошейника.

Опасаюсь, как бы не сделать еще такой ошибки, что он прогонит меня с болота.

8 июля. Наконец-то Ермолай Алексеевич из Деулина берется доставить меня в Александрову^*. Выезжаем в 5 часов утра... В 2 часа дня мы уже в Александровке.

^* (Деревня под Загорском.)

10 июля. ...Ромка положил голову между лапами и глаз не сводит с меня. Ему это ново и необыкновенно приятно быть с хозяином. Я вчера плетью заставил его лежать в телеге, а когда шли, одергивал, чтобы научить ходить к ноге. Он до того растерялся от счастья быть со мной, что второпях поднял ногу на мою ногу, как на дерево, и цикнул.

Началась натаска Ромки, всего будет двадцать дней.

Мы перешли небольшое ржаное поле, обрамленное болотным кустарником, утопающим в цветущих травах. Рожь буреет. Луговые цветы в этот год благодаря постоянным дождям необыкновенно ярки и пышны. Мне не хочется называть - до того обыкновенны эти названия и так мало говорит каждое в отдельности. Надо каждый из этих цветов описать как явление - значит, давать всю обстановку и в ней разыскать такой момент, когда цветок этот является как бы героем...

...Избрав себе наугад тропу в ольховом кустарнике, обливающем меня водой с головы до ног, я выбрался наконец в долину речки Вытаравки. Дома хозяин мне сказал о ней: "Видите она и в Ясняково и к нам завернула, вроде как бы вытаращилась, за то и называется Вытаравкой".

В воздухе свистели кроншнепы, я стал смотреть туда и услыхал другой желанный крик: "качу-ка-чу!" Кричал бекас. Я увидел его. Он сложил крылья и спустился над серединой болота. Было довольно далеко, и я не мог точно определить место. Долго водил там Ромку против ветра на веревочке, наконец устал и пустил его бегать свободно, с тревогой ожидая роковую встречу с бекасом, и уповал на свой металлический свисток. Но встреча не произошла: Ромка, очевидно, еще не совсем умеет пользоваться чутьем.

С Ромкой

Я жалел, что случайный бекас отвлек меня от крепких мест, где, несомненно, надо было теперь искать выводка. Там, около этих мест, топталось стадо. Я вспомнил рассказ одного охотника с Дубны, что будто бы там охотники нарочно дают пастуху на чай рубль-два, чтобы он прогнал стадо; и когда от прогона скота начнется грязь на болоте, бекасы высыпают на грязь из крепких мест.

Я подошел к пастуху, спросил. Он сказал, что только сейчас видел бекаса, и указал на место, куда он сел. Я вошел в кочкарник с высокой травой и редкими кустами ольхи и берез. Вскоре вылетел бекас с криком "ка-чу!" и сел неподалеку, очевидно гнездовой. Я повел туда Ромку, он нырялся носом и не чуял следа; бекас быстро бегал внизу между кочками в высокой траве и вылетел совсем не там, где мы искали. Переместился опять недалеко, мы пошли туда, и вдруг там метнулся под травой и опять опустился - о, великая радость! - молодой бекас. Ромка его видел и пошел было по-зрячему, но, очевидно, не чуял ни верхом, ни низом: молодой бекас вылетел невидимой для него тропкой и сел - я точно заметил - возле чахлой березы, в кочках, в траве.

Я веду, очень волнуясь, на веревочке Ромку. Мне кажется, вот он взял воздух, вот ведет, вот остановился... У меня сердце забилось. Но Ромка остановился... и стал есть осоку. Я взволновал его словами "ищи, ищи", он стал шарить и вдруг, взметнувшись высоко из травы, схватил в воздухе пролетавшего мимо слепня. А мы стояли на том самом месте, где опустился молодой бекас.

Я, когда волнуюсь, всегда хватаюсь за трубку, набиваю, а сам: "Ищи, ищи!" Ромка тоже взволновался, останавливается, всматривается в мое дело и... раз! - выбивает носом трубку из рук. Еще совершеннейший дурак!

Молодого бекаса мы так и не нашли. Но раз, помню, и со старой, опытной собакой в таком кочкарнике я не мог найти переместившегося молодого бекаса.

Между тем бекасиной матке стало тревожно, она сама поднялась и с криком полетела у меня над головой. Я пошел в направлении ее полета, свободно пустив Ромку в надежде, что металлический свисток его остановит. И вдруг у него из-под носа вылетел бекас. Если бы Ромка не растерялся, он мог бы его схватить. Я успел в момент его замешательства схватить кончик веревки. Рассчитывая на молодого, я сказал: "Ищи!" Ромка сунулся носом в кочку, мгновение там задержался, и в другое мгновение я его оттащил.

Разобрав траву, я нашел гнездо с тремя яйцами, два были раздавлены носом собаки. Я наказал Ромку, уложив его возле кочки, взял за веревочку, повел к переместившейся матке, искал - не нашел и, когда соскучился, пустил Ромку свободно, и, как только пустил, он стрелой пустился к гнезду; я кричал, я свистел в металлический свисток - он летел. Я сам бежал и настиг его, когда совсем уже было подшаркал гнездо. При моем приближении он лег на спину и задрал ноги вверх.

Однако наказывать такого молокососа - можно сразу испортить. Я только серьезно переговорил с ним и повел. И когда я отвел его далеко, уже с полверсты, и пустил понюхать место, с которого, раскидывая коленца, вырвался старый холостой бекас, Ромка опять стрелой пустился к гнезду. Но в этот раз я его удержал.

Между тем солнце так разогрело болото, такой силой осадили меня слепни, что я решил уходить скорей - да, только бы поскорей выбраться! Стал переходить болото с мелкой травой, не глядя на собаку от крайней усталости. Кроншнепы низко носились, раздражая собаку. И вот тут, нечаянно посмотрев в сторону Ромки, вижу - из-под самых усов поднимается вялый бекасик и летит куда-то. Я таким громким голосом крикнул, что Ромка опять перевернулся вверх брюхом. А потом, когда я обласкал его за послушание, стрелой пустился в сторону полета. Мне удалось сдержать. А потом Ромка очень усердно искал на том месте, откуда вылетел бекасенок. Мне кажется, он теперь понял запах бекаса - ив этом достижение первого урока натаски.

Два больших сомнения овладевают мной: первое - есть ли чутье у собаки, не напрасно ли я буду с ним возиться; второе - в его огромном теле, в безумно загорающихся глазах таится сдерживаемая дикая воля - удастся ли мне повернуть этого волка себе на службу?

Ромка такой видный, такой большой, что лошади его пугаются и бросаются в сторону.

Все дороги были покрыты тучами бабочек-крапивниц (красные с черными пятнами). Ромка их хватал, когда они поднимались, в этот момент я наступал на веревочку от парфорса - и бабочка невредимой вылетала из огромной пасти. После двадцати-тридцати раз Ромка перестал ловить бабочек...

11 июля. Вышел в 4 часа утра по плану моего хозяина. Вчера, выслушав меня, он сказал: "Это вам было первое обозрение, а завтра другое".

Пока я переходил безжизненные холмы и спускался к болоту, жара усиливалась, и начали жалить отвратительные потыкушки. Ромка сразу наткнулся на бекаса - вылетел сонно из-под маленького куста, окруженного кочками с высокой травой, и сел неподалеку. Раз вылетел так сонно и без крика, то можно догадываться: тут гнездо с яйцами.

Из опасения раздавить яйца, как вчера, я отвел собаку в направлении переместившейся самки. Между прочим, очень важно в интересах охотничьего хозяйства установить минимум жертв при натаске собаки.

По пути к переместившейся самке в ста шагах от гнезда вылетел самец и помчался на своих легких коленцах, потом вылетела самка и опять села неподалеку. Я подвел туда Ромку и пустил, он тыкался носом бессмысленно до тех пор, пока самка не слетела невидимо для него. При этом огорчении мне вдруг стало понятно, что значит выражение "он на своем деле собаку съел". Но перед тем как понять значение поговорки, я пропустил через свою голову довольно сложный поток маленьких дум.

Я думал так, что ведь для книги моей решительно все равно, выйдет из Ромки собака, которую, значит, я съем, или не выйдет: книгу ведь можно написать и по отрицательным результатам. Но после того я спросил себя, что же мне хочется иметь - собаку или книгу, что во-первых и что во-вторых.

Когда я все взвесил, то почему-то с большим удовлетворением признал, что собака во-первых, а книга во-вторых. И когда я это решил, то мне и стало совершенно понятно выражение "он на своем деле собаку съел". Я понял, что собака должна быть мною съедена, то есть выучена артистически, поглощена мною, и тогда во-вторых явится книга как изложение дела, на котором я съел собаку.

Так, видно, бог не обидел меня разной ерундой, которая приходит мне в голову, когда становится скучно. Проклятые потыкушки, или "монахи", длинные, желтые, прямо срывали кусочки кожи, руки были совершенно в крови, сердце от жары схватывалось в кулак. Но я не хотел возвращаться домой с одним "обозрением" и решил перемахнуть входящую в болото косу "джунглей", чтобы поскорей попасть на то место, где вчера встретил бекасиную выводку.

Скоро, однако, я залез в такое место, что пожалел. А Ромка время от времени поднимался на кочку высоко и сейчас же со страхом прижимался ко мне. Я думал - он это по глупости, но вдруг увидел прямо перед собой рога, и направо и, налево торчали рога. Это коровы забрались в дебри от потыкушек и, почуяв собаку, стали на нее наседать. Угрожая плетью во все стороны, я надбавил ходу и скоро пролез в открытое болото и только вышел в те кустики, где вчера поднял выводку, вдруг из-под носа у Ромки вылетел бекасенок. А когда я, чтобы остановить Ромку, очень громко крикнул: "Тубо!" - с того же места вылетела матка с другим бекасенком, и тут Ромка не только не бросился бежать, но сделал настоящую картинную, по всем правилам стойку.

Я подошел к нему - он стоял. Гладил по голове - стоял и смотрел в траву. Я даже подумал, не застрял ли там бекасенок. Но нет, Ромка делал стойку только по месту, с которого слетели бекасы.

Много мне дала эта стойка. Первое - что он понял требование, и второе - что подтвердилось мое мнение, сложенное по натаске его матери: это что природа легавой определена на стойку, а не на побег за дичью, что гонять за дичью собаки приучаются, когда их не сразу выводят на дело, а вываживают для упражнения в поиске по полям с маленькими птичками.

От радости я не рассмотрел, куда перемещались бекасы, и трудно их было искать, когда я и собака были ослеплены потыкушками.

На обратном пути мне показалось, что Ромка стал серьезнее, не хватал бабочек, не гонялся за слепнями. Теперь только бы у него было чутье. Будет - и собаку я съем.

Ромка работает сегодня по-новому, огромными скачками через кочки и обрушивается с шумом в лужи. Я его не стесняю, боюсь смять поиск. Пусть решит. Один раз, напротив, что-то причуял и долго вел, даже не поднимая нос из травы.

Старый бекас и потом бекасиха вылетели не совсем на том месте, как вчера. Гнезда не нашли и теперь. Я предполагаю, что это начинает новое гнездо та бекасиха, у которой Ромка носом подавил яйца. Я направил Ромку к переместившейся бекасихе, но она его не допустила и вылетела для него незаметно. Когда же он подошел, то вдруг стал. Я был уверен, что он стоял по ее наброду, но мне и это было очень приятно. Я подходил - стоял по-настоящему. Я огладил его, он пошел тихонько, и вдруг вылетела болотная курочка. Он было сунулся, но по крику сразу остановился. Вот это было уже достижение - первая настоящая стойка.

Федор, у которого зимой со двора волк украл его знаменитую гончую, взялся показать мне лес-"подмошник".

...Мы вышли на знакомое мне большое зыбучее Александровское болото по Вытравке. Только в 7 часов вечера болотный гнус успокоился, стало прохладно и совершенно тихо. Мне захотелось посмотреть на своих бекасов возле дома, и я, дойдя до поточины с веселой бекасиной травкой, пустил Ромку.

Тогда вот и произошло то удивительное событие, о котором я хочу рассказать. Мне кажется, в этом значительную роль сыграло то, что был вечер, значит, бекасы за день дали большой наброд, и, что главное, было очень прохладно - чутьисто в воздухе, как еще не бывало ни разу при этой натаске, а что внимание собаки не отвлекал гнус, без которого, по правде говоря, не обходилось ни одно утро. Да, это был момент вечера, когда и человеку вдруг все запахнет (такой момент бывает и на утренней заре, когда обдается росой).

Ромка несколько раз ткнулся в траву, потом высоко поднял голову, задумчиво играя ноздрями, огляделся, как его ученая-разученая мать. Следуя за Ромкой, крайне взволнованный, выше колена в поточине, я оглянулся на Федора, думая, что он остался на берегу. Но Федор, хотя и заячий только, но все же страстный охотник, не выдержал и, босой, по брюхо в болоте, двигался возле меня.

"Видишь?" - шепнул я. "Вижу", - ответил он. "Удивляешься?" - "Удивляюсь".

Мы свернули по ручью направо, и тут Ромка остановился возле куста и долго смотрел туда, не решаясь войти. Кажется, ему даже страшно было войти в куст, и оттого его вдруг бросило от него на берег. Но быстро он вернулся и решился войти. Я следовал за ним, не выпуская конца веревочки.

С большим трудом я пролез за ним, и так мы обогнули куст и вышли опять на простор веселой ручьевой травы, и тут Ромка перевел свою огромную, высоко стоящую над болотом голову в направлении поточины, постоял, поиграл ноздрями, утвердился и, тихо переступая, пошел: раз, два, три... Впереди вырвался сначала старик - бекас-отец и махнул по-бекасиному, по зорьке, через кусты. Потом ближе с теканьем матка и два молодых бекасика.

Ромка на охоте

Это значит собака поставлена, и ведь без всякой придумки вроде с заранее пойманной дичью с завязанными крылышками. Я даже не ознакомил Ромку с запахом убитого бекаса.

"Интересно?" - сказал я Федору. "Очень даже интересно", - ответил он.

Я, конечно, не стал говорить Федору о моем одном маленьком сомнении: ведь Ромка был здесь утром, и бекасов мы подняли с ним утром именно под этим кустом. Не шел ли он теперь по памяти, как было у меня когда-то с его матерью? Вот это сомнение оставил я до утра. Но если все будет благополучно, то, значит, собаку мне удалось поставить в три дня...

13 июля. Я подождал до 5 часов, чтобы успели бекасы немного набродить, и пустил на ручей Ромку. Он быстро все обшарил, ничего не нашел и выскочил на берег. Значит, вчера он шел не по памяти, и я теперь свободный человек, мне теперь не надо спешить: Ромка будет просто доходить постепенно до всего во время моих прогулок для обозрения пространств, на которых осенью я буду бить дупелей, бекасов и тетеревов...

14 июля. Я не рыбак, потому что утомляюсь следить за поплавком. Слов нет, можно, конечно, и по сторонам поглядеть, можно думать и не только о рыбе и поплавке - можно думать и о своем и по сторонам глядеть. И все-таки надо не совсем отрываться от поплавка, нельзя быть совершенно свободным от ужения, как все равно хозяйке нельзя отойти совсем далеко, если на плите молоко.

Мне это утомительно, и потому, конечно, я - не рыбак. В охоте с подружейной собакой роль поплавка играет собака, с которой никогда нельзя спускать глаз. Собака-то в сто раз утомительней, чем поплавок. Ведь только на волне бывает иногда беспокойно следить за поплавком, а на тихой воде он лежит. Собака вечно кружит, исчезает в кустах, изменяет направление, что-то причуяв по ветру бог знает откуда. Нет "тихой погоды" в обстановке охоты с собакой, нет в собаке самой того постоянства, о котором думают хозяева, получая наученную собаку из рук егеря. Собака не поплавок из пробки, она всю жизнь учится при хорошем хозяине и, натасканная прекрасно, сейчас же разучивается в неопытных руках. И весь опыт основан совершенно на том же самом, что при ужении рыбы: глаз нельзя спускать с собаки, собака у охотника - это поплавок у рыбака.

...Как люблю я в этом море болот с мокрыми внизу и слегка поросшими вверху кочками бросить собаку на весь карьер и легким посвистыванием, или движением руки, или оборотом лица в другую сторону управлять, не спуская глаз с живого поплавка! Я люблю то волнение, когда еще молодая собака на бешеном карьере встречается с бекасом: роковая встреча! Устоит ли моя собака при взлете, как стояла, когда я сдерживал ее веревкой? Удержит ли ее теперь вместо веревочки мое слово? И вот охотничий поплавок остановился, это значит в переводе на рыбацкое - поплавок исчез под водой. $от взорвался бекас...

15 июля. Стоят жаркие дни. По утрам роса как после ливня. Косят болота.

...Нужно все-таки отдать справедливость Ромке: на редкость послушный и понятливый. Потом много раз я подводил Ромку по перемещающейся самке, и подводил на веревке, и так, свободно, уговаривая на тихий ход, приближал.

В лучшем случае он прихватывал и начинал шарить, а бекасиха взлетала без стойки, в худшем - он не чуял и не видел взлета, но потом, когда подходил ближе к месту, с которого она срывалась, делал настоящую стойку.

Я утешал себя тем, что трава была очень высокая, роса слишком большая и что мать Ромки целый месяц тоже не понимала, что, схватив чутьем бекаса, нужно довериться этому запаху и стоять, играя ноздрями, или двигаться вперед, с крайней осторожностью нащупывая место, от которого исходит запах.

Удивительно, как на всяком деле сначала удается как бы вперед забежать, а потом вернуться к начальным позициям и доползать очень медленно до случайно открывшейся возможности. То была раньше "проба", а собственное учение вот только теперь и происходит. Буду ждать стойку по бекасу, как он делает теперь по коростелю (коростель-то очень близко!)

Вечерняя работа по тетеревам. Следы утренние смешались с вечерними, и Ромка, сколько ни пахал носом, ничего не мог найти на лугу возле ржи.

Потом надо непременно сделать описание этого интересного уголка природы, где на таком малом пространстве сходятся столь различные угодья: рожь и луг, суходол, и болото ручьевое, и болото боровое с мохом и ягодой.

Ромка все перенюхал возле ржи и на сухом лугу. Я перевел его для отдыха в болотце, тут спугнулся кулик. Потом из этого болотца Ромка вытянул меня в моховое и враскоряку потащил меня по траве.

У молодых легавых такое обыкновение - мчаться по тетеревиному следу как можно скорей. Вот почему и нельзя пускать в лес. На следу, по которому тащил меня Ромка, я заметил тетеревиное перышко, вернул Ромку, он крепко понюхал. Я поднял перо - он слизнул у меня его и проглотил; а после этого он перестал тянуть, стоял и смотрел на меня, куда я пойду, потому что раз я могу достать из тетерок перо, то уж, конечно, знаю, где они... Через некоторое время мы добрались до тетерки, верно, это другая, холостая.

После работы по тетеревам учил по крику "тише!" ходить на коротком поиске. Ромка на это поддается, но я боюсь, будет ли этим сбит "естественный поиск".

16 июля. Стойкой называется положение, какое принимает собака для того, чтобы схватить при взлете притаившуюся дичь. Человек пользуется этим положением собаки, чтобы узнавать, где именно находится дичь, которую ловить (дробью) он будет сам, а собака не должна и с места тронуться. Значит, обучение собаки состоит главным образом в том, чтобы естественное состояние - готовность к прыжку - закрепить как таковое, не давая собаке после взлета птицы докончить то, к чему она приготовилась.

Таким образом, стойка - это сложное состояние, в котором определяется наполовину дело природы и наполовину рука человека. И вполне понятно, почему Ромка делает стойку по коростелю,